Category: лытдыбр

петербург

Инок. Легенды о черном монахе. (эпилог)

Храм св. Александра Невского в Царицыне

начало книги irenol-5-5.livejournal.com/7997.html
Эпилог

На месте временной часовни-вагончика, в Волгограде построена новая,  в честь Благоверного Святого князя Александра Невского.



Закладной камень там, где когда-нибудь будет восстановлен Храм;
Часовня св. Александра Невского, мозаика часовни, Волгоград


Владыка Герман строил.

Там, где когда-нибудь будет воздвигнут Собор - закладной камень - по инициативе Архиепископа Волгоградского и Камышинского, награжденного и отмеченного за заслуги перед Церковью многими орденами и титулами, в том числе и от Легитимного Претендента на трон - графский титул - граф Зацарицынский и Закамышинский, от которого он не отказался.  Во всяком случае, пресса сообщала лишь о награждении «за заслуги перед Российской короной»

Наталья Петровна Константинова приняла постриг и стала игуменьей в Российской Истинно Православной Церкви. Ее дети выросли и благополучны.

Подрастают внуки, которые души не чают в своей легендарной бабушке.


Все проходит... Просветлела душа Архиепископа Дидима. Он, как всегда, полон идей, окружен друзьями и любящими людьми. Он свободен и счастлив, потому что в трудное для России время смог послужить ей, как истинный сын своей великой Отчизны.

От автора

ВОЕННЫЙ РАЗВЕДЧИК-МОНАХ

Хочу выразить свою глубокую благодарность Высокопреосвященнейшему Архиепископу Дидиму, за то, что он доверил мне написание этой книги. Благодарю его за то, что поделился своими воспоминаниями об очень не простом времени в судьбе нашей страны. Работать с архивом было очень интересно: откуда в постсоветской действительности возникают  люди с такой харизмой. .Моя искренняя благодарность за долготерпение. Рукопись много раз откладывалось под напором новых обстоятельств в жизни героя. 

В деревне (с сайтов арх. Дидима)
Да и сейчас она далека от совершенства. Считайте это только  попыткой расширить, по возможности, биографию Владыки Дидима и рассказать о нем людям. Мое повествование не претендует ни на полноту, ни на совершенство, тем более завершенность, но изложенные факты основаны на документах, фотографиях, газетных и журнальных публикациях, мемуарах и дневниках. Если кому-то покажется, что книга написана тенденциозно, я спорить не буду. Конечно, на все изложенные события я попыталась посмотреть глазами моего героя.

Он, наш современник, — один из тех, кто «помогал» КПСС «отправиться на заслуженный отдых», боролся за духовное возрождение Отечества. Время быстротечно, и мы уже едва помним то, что было лет пятнадцать- семнадцать назад. А помнить надо. Чтобы вновь и вновь не переписывать историю.

В городе Волгограде только один человек знал об отце Дмитрии все: кто он и откуда. Ту самую правду, которую Дмитрий Нестеров не имел права рассказать даже собственной матери, когда однажды она подозрительно спросила, честно ли заработаны деньги, получив от сына зарплату. Права не имел— объяснять что- либо любимой девушке, еще там, на Сахалине. Исчез жених, не попрощавшись,— по приказу, и ничего нельзя было исправить позднее.

Он жил, как все, как среднестатистический гражданин: где-то учился, служил, даже в штрафбате был (хотя имел возможность избежать таких трудностей), сочинял стихи и волочился за женщинами. «Инженер» Жириновский в это время тоже имел довольно прозаическую биографию. Дмитрий Нестеров стал отцом Дмитрием, Архиепископом Дидимом, и это — настоящее, как бесспорно и то, что дворянское происхождение и его вера в Бога — свойства врожденные и ничем не замутненные. С Богом не шутят. Не понятно, откуда взявшиеся болезни — это приобретенное «имущество» «служилого» человека. Советско-китайская граница, возможно, Афган или Юго-Восточная Азия…Возможно….

Извлечь, например, осколок из колена «перочинным» ножом без наркоза — это вам не фунт изюма съесть.

В специальной военной экспериментальной школе ГРУ в городе Корсаков (поступил в 1961 году), его научили выживать, а думать он всегда и сам умел. Потому и взялись учить. Дмитрий был одним из десяти (на всю страну) аналитиков — будущих разведчиков и контрразведчиков. Отбор в курсанты проводился не по партийной принадлежности, не по принципу личной преданности, а исключительно по личностным качествам — ясная голова и благородное сердце, честность и мужество. В курсантах воспитывалась и поощрялась та любовь к Отечеству, к народу и к каждой пяди родной земли, которая не была подвержена влиянию сиюминутных политических соображений — редкое тогда в людях ощущение себя частью России, наследника богатой культуры, гражданина великой Отчизны, который лично несет ответственность за ее судьбу. «Честь имею!» — для них не просто слова. Возможно, из этих курсантов выросли офицеры, которые знали, как создать современный спецназ. Мать, Екатерина Ивановна Нестерова, вырастившая одна четверых детей в послевоенное лихолетье, похоронена на Сахалине. Отец погиб в конце войны, защищая Родину. Его могила — у западных границ СССР. А их сыну — Дмитрию Нестерову — осталась в наследство целая страна — от Сахалина и Камчатки до Буга, и он боролся за свободу своего народа, положив на ее алтарь всю свою жизнь. Принимал участие и в боевых действиях.

Через некоторое время была Академия Генерального штаба. Там хорошо учили, да и «ученик» был способным. В 1975 г. закончил ее и получил очередной орден с внеочередным званием - полковник. Внедрен в церковные круги. Заочная учеба в семинарии и Духовной Академии. В 1989 создал и возглавил Волгоградскую областную организацию ХДС России. В марте 1990 был избран депутатом последнего Совета народных депутатов СССР Волгоградской области.

Беды начались с приездом нового архиерея Германа Тимофеева. Отец Дмитрий к тому времени возглавил народные антикоммунистические выступления, названные нашей и зарубежной прессой Волгоградской революцией. Владыка Герман постригает о. Дмитрия в монахи и запрещает быть настоятелем храма Александра Невского, в борьбе за который священником была предпринята голодовка.

Иеромонах Дидим переходит в другую церковь и эмигрирует в Санкт- Петербург. Истинно Православная Церковь рукополагает Дидима во Епископы и назначает духовником Санкт-Петербургским.

Отец Дмитрий Нестеров всегда окружал себя людьми талантливыми и умными. Рядом с ним работал в Христианско- демократическом союзе профессор математики Владимир Миклюков, талантливый организатор Владимир Байбаков..

Первый секретарь обкома ВЛКСМ — Александр Киселев стал помощником первого мэра Москвы— Попова. Это А.Киселев выдал депутату- священнику документ на депутатском бланке для поездки за границу как свидетельство о том, что батюшка является представителем обкома ВЛКСМ со своей подписью первого секретаря. Отдан в музей , очевидно, как экспонат из серии «театр абсурда».

Молодой , подающий надежды, журналист Дмитрий Грушевский печатал в «Молодом ленинце» скандальные статьи про депутата Д. Нестерова. Все они были, в основном, ругательные. Но интересные заголовки и редактирование отец Дмитрий старался делать сам. «Сказка о попе и его работнике балде», « Партия велела, Шустерман ответил: Есть!» — это отец Дмитрий сам себе организовывал «пиар – кампанию». Е. М. Шустерман был главным редактором « Новой газеты», печатного органа Облисполкома, входил в состав комиссии по правам верующих, был членом Президиума Совета, вел острые политические телепрограммы местного телевидения, типа Александра Невзорова с его шестьюстами секундами.

Фотохудожник и журналист Гольдберг, профессионал, стал практически редактором «Покаяния» в его позднем, журнальном варианте.

Прекрасные деловые отношения были с Валерием Махарадзе — Председателем последнего Совета народных депутатов Волгоградской области, с мэром города Чеховым, с католической общиной… Можно перечислить еще множество имен. За каждым из них — целая история.

Октябрь 2007


© Copyright:Беляева Ирен, 2008
Свидетельство о публикации №1801120211
Объем авторского текста  – около 7Мв
Первая публикация  - октябрь 2007года в системе ucoz в свободном доступе.




Еще несколько слов к читателям

Это вся история о волгоградском священнике-депутате. Продолжение жизни архиепископа Дидима - в Интернете, на его многочисленных сайтах. Он по-прежнему на виду, продолжает свою борьбу за то, во что верит. По инициативе архиерея книга в разных вариантах широко представлена на сайтах и в блогах моего героя. «Инок.  Легенды о черном монахе», хотя и не шедевр, надеюсь, помогла в главном: Дмитрий Нестеров, нашел, наконец,  взаимопонимание со своей дочерью  Екатериной Нестеровой, у него появилась и внучка, чему он безмерно рад. 
Разве они не счастливы?
Только ради этого стоило писать мои «Легенды...». Так что – добра и счастья!

                                                                                                 Ирен Беляева

2009г


Прощай, "Инок...."

петербург

Инок. Легенды о черном монахе. (Ч.1,гл. 2, 3, 4)



Начало в архиве (29янв.2009) или по ссылке

http://irenol-5-5.livejournal.com/7997.html


Глава 2. 
   Сахалин. Совсем другая жизнь.

 Закончив учебу в институте, сестренка Алла вышла замуж за молодого офицера и уехала с ним на Сахалин. Старшего брата Анатолия призвали служить в Германии.

 Письма приходили в Ливны с разных сторон довольно часто, но все равно, дом опустел. Средний брат       заметно скучал. По вечерам он читал «добытого» где- то Есенина, иногда вслух. Дмитрию стихи тоже нравились. Так и читали допоздна, пока не приходила с работы мама. Она работала на износ, но прожить на ее зарплату становилось все трудней.

 Алла в своих письмах настойчиво звала на остров, но мать решилась сняться с насиженного гнезда только после того, как второй сын ушел служить.

 Так подростком Дмитрий оказался на другом конце страны, на самом краю света.

На острове все было необычно: и природа, и люди. Дыхание океана, белые песчаные отмели Паранайска, крикливые чайки в соленом океанском бризе, громады волн и их безбрежность — все это просто завораживало. По белым отмелям бродили корейцы с огромными сачками. У них за копейки можно было купить кулечек свежих креветок. Дима поглощал непривычный деликатес прямо на берегу, поглядывал на желтолицых рыбаков и не переставал удивляться и радоваться тому, как огромен оказался мир, как велика земля и океан, а главное, что он чувствует и понимает это.

В ту пору на Сахалине жили в основном те, кто приезжал сюда на заработки Они считали себя временными. Были и моряки, и военные, и даже « каторжные» и ссыльные.

Многие из «временных» так и оставались доживать свой век на острове, даже заработав заветную сумму.  Случалось, что уезжали на континент, но через некоторое время возвращались обратно. Чем-то манила эта земля: то ли вольным океанским ветром, то ли вольным житьем на окраине империи.

Эту вольность Дмитрий чувствовал по-своему. Здесь он мог запросто купить, хотя бы и по сантиметрам, пленки с записями песен Высоцкого, и на это хватало денег. Можно было заработать во время летних каникул. После скудной ливенской жизни Дмитрий чувствовал себя просто королем. Он стал еще увереннее в себе, когда вернулся из Германии Анатолий. Появились новые друзья: и одногодки, и товарищи старшего брата.

 Вскоре вслед за Аллой перебрались на новое место — в Южно-Сахалинск. Там еще с « японских» времен оставались целые кварталы деревянных, почти фанерных домиков. Эти бывшие японские дачи обветшали и почернели от времени, ими никто не занимался. Часто в этих кварталах вспыхивали пожары. Домики горели стремительно, как солома. К огню спешили не только пожарники, но и зеваки, как водится.

На одном из таких пожаров Дима познакомился с соседским пареньком Витей. У них оказалось общее увлечение — футбол, да жили на одной улице. Как ни далек был Сахалин от спортивных центров, страсти по поводу футбола там горели прямо - таки шекспировские. Мальчишки пять утра «ловили» прямую трансляцию матчей, чтобы «быть в курсе». Вместе бегали к старым, взорванным еще японцами, пирсам. Витя здорово нырял, собирал со дна раковины, рассказывал, что где-то под камнями живут осьминоги. А Дмитрий любил «дрейфовать». Лежа спиной на океане, следил за полетом чаек, и душа его парила вместе с ними. Сахалинский сентябрь баловал мальчиков почти летним теплом. Иногда приплывали дельфины. Дмитрий пытался говорить с ними, но обитатели глубин исчезали так же неожиданно, как и появлялись.

 Мальчики доверяли друг другу свои первые поэтические «опусы», не боясь грубой критики и насмешек. К сожалению, эта дружба неожиданно оборвалась. Витю убили. Можно сказать, ни за что. Кому-то не понравилось, что он «болел» не за ту команду.

 Дмитрий трудно преодолевал шок от бессмысленной смерти друга, от жестоких нравов Сахалина. Позднее он написал стихотворение в связи с этой трагедией:

                                                

                                       Я сегодня увидел процессию.

                                           Хоронили кого-то опять.

                                                            Бренный мир, прокляну тебя песнею!

                                                 Ну, зачем родила меня мать.

 

Музыканты Шопена мучают,

   Марши рвутся из медных труб,

А мне кажется, песню жгучую

Извлекают из мертвых губ.

                                                                      

 

                                                    Ну зачем нас рожают матери,

                                                    Чтобы в горькой тоске умирать?

                                                   Гроб лежит на суконной скатерти,

                                         Ну зачем родила меня мать?

 

 

 

 

Глава 3. 

  «Охотничья тропа»  

 

За два года островной жизни он привык ко всему, к чему привыкнуть, казалось, невозможно. Больше не удивляли необузданные нравы сахалинцев, не приводили в изумление метровые крабы, о которых мама как -то высказалась:

 —Это чудовище можно есть?

Дмитрий огляделся и практически усвоил, что Сахалин — это остров, спокойнее стал воспринимать его причудливую природу. Все чаще он стал заглядывать в себя, прислушиваться к своим мыслям и желаниям. Еще немного, и школа останется позади. Куда дальше? В Есенины?

 

Страшно скучно в этом баре:

Водки мало, денег нет.

Поискать бы на бульваре

Целку в восемнадцать лет.

            О, Россия, бар великий —

            Деньги, женщины, разврат…

            Мир несчастный, мир двуликий,

            Застрелился старший брат.

Слушай, брат, Сережа милый,

Твоя смерть — святая месть.

Этот мир, тупой,  унылый,

Потерял и стыд, и честь.

            Ты любил, а мы не любим —

            Не умеем мы любить.

            Жизнь свою пропьем, погубим —

            В 20 лет нам грустно жить.

Нет у нас, Серега, правды.

Больно думать, страшно жить.

Заселили землю гады —

Волком хочется завыть.

 

Дима больше не спорил с учительницей литературы о высотах поэзии Маяковского и оставался неизменным поклонником Есенина, за что получал регулярно двойки. Он чувствовал себя вполне взрослым, самостоятельным и не собирался доказывать очевидные истины какой - то недоучившейся офицерше. С некоторых пор он стал просто « чихать» на ее пламенные и очень правильные речи.

В последние школьные каникулы Дима начал работать. Правда, на шахту не взяли, а грузчиком на железной дороге — оказалось не по силам, но, как всегда, помог старший брат, и Дима почти все лето проработал столяром на деревообрабатывающем комбинате. Заработал неплохо, мама была довольна.

В  многоцветье сахалинской жизни школа для Димы всегда казалась почему - то серым пятном. Парта у окна была его наблюдательным пунктом, откуда он с молчаливой усмешкой наблюдал, например, за предпраздничной суетой по составлению списков знаменосцев, «портретоносцев» и «плакатоносцев» из числа комсомольцев - активистов. Попасть в этот список ему не грозило, он не был комсомольцем, поэтому спокойно наблюдал, как в одноклассниках происходила борьба чувства долга и благодарности за оказанное доверие с одной стороны и здравого смысла — с другой. По большому счету, никому не хотелось после ноябрьской демонстрации возвращаться по уже веселому городу в школу к завхозу, чтобы сдать под расписку плакат типа « Слава советским колхозникам!»

Тут он поймал на себе пристальный взгляд Машеньки Ивановой, усмехнулся про себя и подумал:

— Нет, деточка, можешь меня не разглядывать, ты в мои праздничные планы не входишь — мала еще. Сегодня я отмечаю рождение стиха, и мне нужен настоящий источник лирического вдохновения. А там посмотрим, может, в литературный поеду поступать или на философа учиться буду.

 

         Я у вас ничего не прошу,                            Вы жестоки, а мне надо петь.

Ласки вашей мне больше не надо,             Я жестокой любви не поклонник.

И стихи не для вас я пишу,                        В вашем образе ходит смерть,

И цветы не для вас рву из сада.               Рядом с вами я просто покойник.

 

 Машенька, словно прочитала его мысли и, надув губки, отвернулась. Мысли в голове у Димы бродили какие - то странные и нехорошие, но он решил не вдаваться в сомнения по поводу собственного цинизма в отношении женщин вообще и знакомых девушек в частности. Он был настроен действовать решительно, а не вдаваться в сантименты.

 

Еще первые детские «опыты» с девчонками подсказывали ему, что нет ничего невозможного и его, неотразимого, ждет успех. Действительно, что он знал о них? Довольно много. Главное, что нужно было найти подход. Еще когда-то в Ливнах, лет в десять, Дима долго приглядывался к одной синеглазой девочке, а заговорить с ней не решался, пока приятель Севка, живший с родителями в тесной избе, не рассказал ему кое -что из взрослой жизни, о чем Дмитрий тогда и понятия не имел: мать жила одиноко, и по этой причине он оказался совсем «непросвещенным».  «Просветившись», почувствовал себя гораздо увереннее, и уже через неделю синеглазая принцесса позволила поцеловать себя в щечку. Правда, потребовался еще и пряник — редкое по тем временам лакомство, чтобы подкрепить собственное обаяние.

 

На следующий день, в праздник, ждали в гости друзей старшего брата. Мама готовила кальмаров, у нее была новая прическа. — Наверное, хочет понравиться будущей невестке, — подумал Дима. Нарядившись в не одобренные учителями стильные брюки - дудочки и подсчитав оставшуюся с лета наличность, Дмитрий отправился в «разгуляй».

 

В центре города был   приличный ресторан, где можно было послушать музыку и потанцевать. Туда - то и направился Дима, окрыленный мечтами о небывалых победах. Вдруг ему повезет, и он познакомится со взрослой девушкой без комплексов. Шанс явно был.

 

Наверное, Дмитрий пришел слишком рано. Зал ресторана был полупустым, оркестр только настраивался, а официанта было не дождаться. Дима почувствовал себя неловко, куда подевалась петушиная гордость. За соседним столиком скучали несколько портовых девиц, лениво оглядывая зал. Паренек явно не произвел на них впечатления, хихиканье — не в счет. Он решил не обращать на них внимания. — «Проба пера» должна быть объективной, эти крашеные куклы — совсем не то, — решил молодой поэт. Дождавшись, наконец, официанта, заказал водки для храбрости. Зал постепенно наполнялся нарядными людьми, заиграл оркестр. Дима приглашал на танец то одну, то другую,  пригласил за свой столик пышную голубоглазую блондинку, читал стихи и шутил, она беззаботно смеялась. Все было так мило и душевно. Дима еще немного выпил и воодушевленно стал декламировать своей даме:

 

  Я — мечтатель, влюбленный в солнце…

 

Вдруг перед самым его носом вырос милиционер, и как молодой поэт не сопротивлялся,  его вывели его на свежий воздух. Здесь объяснили, что за буйное, как оказалось, поведение грозят пятнадцать суток. Под арест совсем уж не хотелось, и Дмитрий решил бежать. Но настырный милиционер догонял его, угрожая табельным оружием. Тогда, резко остановившись и не совсем понимая, что делает, в порыве отчаяния Дмитрий вцепился милиционеру в галстук, но и это не помогло. Усатый дядька был старше и сильнее. Он багровел от натуги, но не сдавался. Отчаянное сопротивление тощего парнишки властям было все - таки подавлено дядькой - милиционером. Молодое дарование отсидело за хулиганство десять суток из положенных пятнадцати. Старший брат выручил.

 

Оказалось, что мордастого усатого милиционера звали Сашей, и они с братом были приятелями. Именно по праву знакомства он разобрался с ним по - свойски: собрал ребят покрепче из своих и Сашиных друзей. Встретили его после дежурства где - то в глухом переулке, загнали в лужу и объяснили, что малолеток не стоит так уж сразу под арест, даже если квартальный план не выполнен. На Сахалине и контрабандистов, и прочих неблагонадежных хватает. Работать лучше надо, тоньше и аккуратнее.

 

Домой Дмитрий вернулся злой. Сам на себя злился. Догеройствовался. Ох, уж эти бабы! Век бы их не видеть. До добра не доведут. Евино племя.

Мама молчала, только пила капли от сердца, а брат выговорил:

— Не умеешь — не гуляй, следующий раз сам выкручиваться будешь. Занялся бы лучше делом.

Надо мною смеется невежа                                        Может быть, отойдет мое сердце
Над моим непутевым житьем.                                  И я сам посмеюсь над собой.
Слушай, месяц, хоть ты мне противен,                  Я иду, и за мною стелется
Но давай на прощанье споем.                                    Моя жизнь — одинокая боль.

 В маленьком городе, где все друг друга знают, скандала с арестом было невозможно скрыть, но чтобы как -то замять его, Дмитрий отправился в больницу: случайно вывихнутая нога оказалась для него благом. Набрал с собой учебников, спрятался от любопытных глаз и пересудов, твердо решил посвятить себя наукам.

Дима как - то неожиданно для себя понял, что Есенина из него не получится, а на меньшее он был не согласен.

Глава 4.

 Лекарство от поэзии.

 

Призыв в армию освободил от необходимости выбора, хотя бы на время. Оказалось, что Сахалин — это еще не край земли, куда ему до Камчатки, монументальной и дикой. Место службы у подножия действующего вулкана, по соседству с вулканическими бомбами величиной с двухэтажный дом, горячие источники и долина гейзеров — где еще такое увидишь? Дмитрий вновь почувствовал себя первооткрывателем.

 

За приключениями далеко ходить не приходилось. Буквально через неделю (едва успели перезнакомиться) весь рядовой состав дружно тушил горящий в округе кедровый стланик. И без пожара в нем очень просто заблудиться. Чуть выше человеческого роста, мелкий корявый кедровник сразу же, как море, поглощает человека. С рыжим соседом по казарме так увлеклись тушением, что не заметили, как оказались в кольце огня. Дмитрий, перекрестившись, рванул наугад, рыжий и еще несколько человек — за ними. Парням повезло, они выбрались на чистое от огня место. Действовали быстро, испугаться не успели.

Огня и воды на Камчатке было предостаточно. По гейзерам можно было часы сверять.

Однажды к вечеру закурилась вершина вулкана-соседа. Офицерский состав с женами срочно эвакуировали, на всякий случай. Солдаты- первогодки оценивающе поглядывали на вулканические глыбы на территории части и гадали про себя: взорвется вулкан или просто попыхтит. Впрочем, уже к утру без шума вулкан успокоился.

Погода - природа уходили на второй план во время контрольных учений артиллеристов. Дмитрий с помощью оптических приборов фиксировал точность попадания в цель. От записанных им результатов зависели в какой-то мере и результаты учений, и чьи-то увольнения, поощрения. Он не мог этим не гордиться. С ним считались, а любили за стихи, без которых и сам Дмитрий обойтись не мог.

Заборов на Камчатке нет совсем,

И на запор не закрывают двери,

Но славится Камчатка эта тем,

Что нет людей, а бродят только звери..

— распевали его стихи под гитару.

 Спасск - Дальний, куда отправили служить Дмитрия в начале шестидесятых, был не самым спокойным местом службы. За рекой Уссури — Китай и «тьмы и тьмы» китайцев. С ними, вроде, была «дружба навек».

Вдоль китайского берега Уссури разбросаны тридцать островов, право на которые получила Российская империя еще в1858 году. Тогда был послан русский чиновник с обозом спиртного и с хорошо вооруженным батальоном. Добытый чиновником документ подтверждал, что русско-китайская граница проходит по китайскому берегу. Этот факт никого особенно не волновал, потому что отношения прибрежных жителей действительно были дружелюбными, пока к власти не пришел Мао Цзе-дун.

 Еще взбудоражен был мир появлением советских танков на улицах Праги, а великий Мао, вдохновитель «культурной революции», совершая « великий скачок», искал не только внутренних, но и внешних врагов. Ведь в случае вооруженного конфликта неудачи «великого скачка» можно было бы оправдать вынужденной гонкой вооружений. Два тоталитарных режима стали друг для друга образами внешних врагов. Так легче было бороться с диссидентами, травить интеллигенцию по обе стороны границы.

 

…Ох уж, эти стихи, прямо болезнь какая-то. Глядя бессонными глазами в потолок, Дмитрий бормотал:

 

Россия, Родина моя!                                       Плевать мне на тупой Вьетнам

Тобой живу, тобой тоскую,                            Туда же Кубу и другие.

А если надо умереть —                                  Я выбираю счастье сам,

Лишь за тебя, не за другую.                           А счастье у меня — Россия.

 

 Несколько дней назад искали добровольцев во Вьетнам. Многие ребята написали заявления.

— Надо же, и спят спокойно. Что они там потеряли? Уж если воевать, так за свою землю, — беспокойно ворочались мысли. — Они — герои - добровольцы, а я свое стихотворение в редакцию армейской многотиражки отдал. Всю ночь внутренняя тревога гнала сон, в голову лезли рифмованные и нерифмованные мысли, а когда Дмитрий от них устал, прозвучал подъем.

 Солдатские будни прервал вызов к политрурк. В кабинете за столом с красным сукном, под портретом Ленина - вождя, то есть там, где ему и положено быть, Дмитрия ждал политработник. Перед ним лежали листки со стихами. Офицер, наклонив голову, стучал нетерпеливо карандашом по столу, по стихам — то ли с мыслями собирался, то ли к бою готовился. Лицо у него было мрачное, почти зловещее.

 Явно сдерживаясь и стараясь быть спокойным, офицер объяснял рядовому Нестерову Дмитрию, какой он есть несознательный боец и почему. Но солдатик, похоже, не внимал отцу - командиру. Спокойно и насмешливо он просто наблюдал за политруком. Так что офицер прервал воспитательный процесс и резко изменил тон.

 — Вот что, рядовой Нестеров… Если еще что-нибудь подобное изобразишь,— потряс он листками со стихами перед самым носом Дмитрия,—пеняй на себя, умник. Мне не нужны из-за тебя неприятности, гений доморощенный. А пока...— политрук подошел вплотную, и в  его глазах Дмитрий увидел злость и угрозу, — а пока…

Мощный удар в челюсть свалил с ног.
— Вот тебе аванс и…,—добавил сапогом в живот, —…и гонорар Глядя на солдата, свернувшегося калачиком на полу, офицер смягчился ,наконец, и продолжал назидательно:
— Советский человек — интернационалист, запомни, парень. А может, ты не советский? Я изучил твою биографию очень хорошо. В комсомол ты не вступал. Твой отец — коммунист, героически погиб на фронте, защищая Родину…
— А при чем здесь мой отец? — удивился Дмитрий, не понимая подвоха.
— А при том, что  —это не твой отец. Ливны твои под немцами были, так что, судя по твоим стихам, сам понимаешь. Может, ты и нерусский вовсе.

 Видит Бог, Дмитрий долго терпел, но при последних словах офицера дикая необузданная злость захлестнула его горячей волной. Он схватил со стола тяжелое пресс-папье и запустил его в обидчика. Метил в голову, но попал в плечо.

 Так в одно мгновение завязался узел Судьбы.

Дальше все было, как в кошмарном сне: обследование психиатра грозило десятью годами принудительного лечения в дурдоме. Но молодой врач, принимавший решение по этому вопросу, оказался порядочным человеком, признал Дмитрия вменяемым. Дело закончилось штрафным батальоном на советско-китайской границе.

 Д.Нестеров-курсант 

…Тайга, палатки. Непуганое зверье можно встретить чаще, чем людей, но опасаться следовало именно их. Случалось, бесследно пропадали наши пограничники. Середина декабря — самое суровое для солдата время в тайге. Но и в лютые морозы служить надо.

 Пальцы совсем закостенели, пока Дмитрий устанавливал прибор наблюдения на площадке под отвесной, как стена, скалой. О пропасти за  краем этой площадки лучше было не думать. Вдруг над головой раздался взрыв, сверху посыпались камни. Наваливалось что-то неотвратимо ужасное. На какой-то миг Дмитрий потерял сознание, очнулся — прижатым к скале:

— Господи! Оставь мне жизнь! Буду тебе служить!..

Огромный кусок скалы обрушился сверху... Вновь очнулся в санитарной машине, в дороге. С левой ногой что-то случилось.

— Дима, ты живой, — сказал кто-то. И снова забытье…

 

 В военном госпитале в Спасске-Дальнем он пробыл почти год. Военный хирург Тамара Александровна Кушнер спасла ему не только жизнь, но и вылечила ногу. Бесчисленные операции следовали одна за другой, мучительные перевязки. Потом нужно было учиться ходить заново. И все-таки он выжил. Больничные стены — не дом родной, но поневоле Дмитрий стал здесь «своим» человеком. В письмах успокаивал маму. Она, похоже, сильно сдала. Когда еще придется свидеться.

 Но время шло, и после выписки из госпиталя Дмитрий вернулся на Камчатку, в свою часть. Ходил он, опираясь на тросточку, его оставили в покое. По иронии судьбы дослуживал в многотиражке, с которой начались его злоключения: правил стихи и заметки.

 

…Вот и иссякла, наконец, последняя ночь накануне «дембеля», и  уже ждал  Диму где-то в порту его белый пароход, что возьмет курс от Камчатки на любезный его сердцу Сахалин, к маме.

 Поднимаясь по трапу, торжественно и важно Дмитрий бросил трость в воду, и хотя скрылся за горизонтом Петропавловск-Камчатский , он все не мог успокоиться: швырнул в волны свою фуражку. Армейская служба закончилась, свободный человек свободного общества плыл на своем белом пароходе в прекрасное Завтра.

            Что ждет его в этом Завтра?

           

 дальше --- гл 5    irenol-5-5.livejournal.com/11793.html